Биография Произведения Интервью Фотографии E-mail
     
 

ТИШИНА

Что может быть приятнее, чем внезапный наезд в родитель­ский дом, возвращение на родную деревенскую землю, на которой вырос, которую всю избегал босиком... Едва звякнешь кольцом щеколды по отлакированному временем дереву калитки, а уже мать на крыльце и слышен ее счастливый голос. Потом из глуби­ны двора со стороны огорода появляется отец, в одном кулаке за­жат пучок молодой крапивы, а в другом серебристая полоска сер­па. Отец, хотя и не подает виду, однако тоже не может скрыть своей радости. Пока мама беспомощно водит по белому передни­ку натруженными руками, отец успевает задать два-три обычных вопроса. За это время ты успеваешь перевести дух и обрести ду­шевное равновесие.
Мама, потеряв голову от радости, кидается в дом, точно пламе­нем схватило передник. Отец спешит за ней, с огромной охапкой до звона прокаленных солнцем дров. Н так тепло становится на душе, лишь где-то совсем на ее дне никак не растает прозрачная льдинка грусти — звенит и напоминает о краткости счастья.
А двор кишмя кишит пестрой птичьей живностью. По-лакей­ски угодливые, вороватые, жадно набросились куры на молодую крапиву. Меж ними снует птичья молодь. И мама с отцом, поста­ревшие, забыв про возраст, мечутся и летают — как птицы. Из клети в погреб, из погреба на огород. Успели и петушка поймать. Поддавшись общему настроению, весело взбрыкнул по двору лу­поглазый лобастый теленок. Нагнал страху на птичье племя — так и брызнули все по сторонам.
Засвистел на столе самовар, ароматно запахло свежезаваренным чаем. Накрыт стол по-деревенски не броско, но весь лучится уютом. Откуда они — эти добрые лучи радушия и тепла. Щедрое ли солнце льет тепло в распахнутые окна? Мощная, кудрявая зе­лень цветов ослепляет с подоконника? Или это пышущий жаром самовар? Не стоит гадать. Главное — на душе тепло. Ах, если бы не эта позванивающая в глубине прозрачная льдинка — необъяс­нимая, безотчетная, беспокоит, звенит и звенит.
Заводится разговор.

— Да, я гляжу, вы по-прежнему живете полной жизнью...

— Какая наша жизнь, сынок, не живем — так, доживаем.

Ах, как нам, молодым, не хочется слышать такие разговоры. И каждый по-своему пытается перевести их на другие рельсы. Свер­нул в сторону и я.

— Живности домашней по-прежнему, говорю, много держите.
Отец гнул свое... — А мать, видишь, совсем плохая...

Знаю, мать будет говорить об отце, отец о матери. Так всегда. Только оба они никогда не примирятся, чтобы опустели хлев и двор. И так до скончания века: не будет орать всполошенный ку­рятник, не будут среди ночи перебраниваться гуси, не замычит на зорьке корова, не провозгласит зорьку ошалелый со сна петух — выйдет жизнь из моих родителей. Это так. Это правда.
Достается из ящика стола заветная пачка писем — родители начинают пересказывать мне вести, пришедшие к ним со всех концов страны. И, о чудо! Словно время обратилось вспять — я сижу с ними, неожиданно юными, полными молодого энтузиазма. Затем ненадолго повисает тишина, и после паузы отец тяжко вздыхает.
— Да, только вот письма и остались.

— Не говори, отец, поразлетелись наши детки из родительско­го гнезда, — подхватывает мама. — Вроде только-только дом был полон шума-гама, а нынче глянь — тишина! — Что делать, поразъехались... — не могу я не согласиться. — Но мы ведь не принесли вам неприятностей. Не так ли? — Это ты правильно говоришь, сынок, — склоняет отец голо­ву, — верно, все вы выучились, хорошо работаете... Только мы-то вот остались одни. — Что поделаешь, папа, так получилось... — Получилось-то оно получилось, да ведь обидно, что выра­стили мы шестерых сыновей да дочку. Шутка ли?! А гнездо родовое не на кого оставить... — А не вы ли сами твердили нам сызмальства: «Учитесь! Учи­тесь!»? — Вижу я, выучил вас хорошо, не переспоришь. Да много ли проку в словах? — Я что хочу сказать... Вон сосед наш, Гайнулла, двух сыновей поднял: оба здесь, на деревне. Что ни день, возле дому своего та­рахтят — один на тракторе, другой на грузовике. Невестка — все в руках горит, внучата галдят— аж голова идет кругом. Вот это
жизнь! — И мы ведь, когда все приезжаем, например, к сабантую, до­ма и присесть некуда бывает.

Мама, перетирающая чашки и тарелки, вмешивается в разго­вор.

— Ах, сынок, того сабантуя ждешь не дождешься, только и ра­дости на весь год. С зимних первых холодов деньки подсчитывать начинаем. А пришел праздник, и не успеешь моргнуть, нет его — все уже поразлетелись. — Да ладно вам, к чему эти заупокойные молитвы, — говорю, стараясь затушевать возникший трудный разговор.

Отец, разогревшись чаем, приподымает и толчком распахива­ет створку окна. Разгоряченное лицо овевает поток свежего воз­духа. За окном радует глаз сочная зелень картофельной ботвы. Гибкие побеги малинника тянутся к окну, приглашая отведать спелых и крупных ягод, которые того и гляди тяжело закапают с ветки в ладонь.
—  Ах, как тут у вас все ухожено, просто чудо, — не скрываю я своего «горожанского» восхищения. — Я смотрю, и яблоньки но­вые появились. Хорошо принялись. Какие сорта?..
Отец почесал в затылке.
—  Помнишь, какие морозы стояли. Пришлось многие старые корчевать, а новые высаживать. Какой сад без яблонь? Хватит и того, что в доме опустело, так хоть в саду пускай новая жизнь шу­мит.

— Да что ты, отец, право, заладил все об одном? Раньше-то, помню, всегда говорил: «Что было, то прошло. Все еще впе­реди!» — И сейчас могу так сказать, да только, что ни говори, жизнь покатилась к закату.

Когда выговаривал он эти слова, голос потускнел, едва не пре­рвался.
—  Ах, папа, ты же знаешь, что можно только позавидовать ва­шей жизни. Какую войну вы прошли? Ты сам из танка почти не вылезал. А потом как работали, восстанавливали разрушенное, трудились до кровавого пота. Нас семерых вырастили, в люди вы­ вели. А все спокойно не сидится. Оставили бы все дела и ездили на радость и нам и вам по всей стране от одного к другому.

— Ты если, сынок, думаешь, что умное слово сказал, то ох как ошибаешься. Кто из вас, умников, хоть раз задумался об родимом доме, в стенах которого свет вы увидали, росли, в непогоду укры­вались и в котором нынче пусто, как во поле чистом? А что с ним станется, с отчим домом, когда нас, родителей ваших, в живых не будет? Здесь, в родном гнезде, на родимой земле, деды и прадеды ваши жили, продолжали жизнь свою в детях своих, понимаешь ты? И стоял отчий дом, были крепки духом дети его, потому как здесь вот, в этой земле, корни наши, и мы станем вашими корня­ми, когда в землю эту уйдем... А если корни в одном месте, а вет­ви все подчистую сорваны да по сторонам раскиданы, и ни один  зеленый листочек над корнями не прошелестит — кому от этого хорошо? Вот над этим и подумай!.. Вы учились, говоришь, в люди вышли. Так это не одно и то же. Взять хотя бы моих покойных от­ца и мать — толком и читать не умели, бедняги. А вы все семеро высшее образование получили, а кто вы есть, вот-вот забыть мо­жете. — Да ведь ты, папа, сам нам же вдалбливал, чтоб учились, в люди выходили... — Ну так что?.. — воскликнул отец, раздражаясь. — Никто же вам не вдалбливал, чтоб вы от земли отрывались. Или в деревне одни только недотепы должны жить?!

В этот момент из распахнутых окон донесся истошный ребя­чий вопль. Отец, видно решив, что случилось что-то серьезное, вскочил и, на ходу вытирая руки расшитым полотенцем, заторо­пился к двери. За ним сорвался и я, трусливо радуясь оказии, по­зволившей, пусть даже и на короткое время, избежать трудного разговора. А то как на гвоздях сидел, честное слово.
Вопли доносились из-за штакетника соседского сада, того самого почтенного Гайнуллы, у кого «один сын — на тракторе, а другой — на грузовике». Сноха Гайнуллы, не замечая нас, сурово отчитывала мальчугана.

— Сколько говорить тебе, спрашиваю, сколько можно гово­рить? Зачем в чужой сад лазаешь? — Ветка крапивы угрожающе нависла над бедным мальчуганом. А тот, видно, приобрел уже не­ малый опыт: не успела мать приблизить к нему руку с крапивой, как он принимался отчаянно вопить. Ясное дело, кара откладыва­лась. А сорванец орал, надо сказать, мастерски, но его круглые ру­мяные щеки оставались совершенно сухими. — Что такое, почему почтенного соседа до слез довели? — шутливо промолвил я. Мамаша обернулась на мой голос и быстро выпрямилась, оправляя поднявшуюся юбку. Прошла секунда, дру­гая, и соседка, не сказав ни слова, резко отвернулась и уплыла, -
иного слова не подберешь, именно уплыла вдоль  грядок в сторону дома, оставляя за собой борозду в картофельной ботве, как лодка оставляет след  в воде.

Отец тоже засмущался, неловко крякнул, приходя в себя, и об­ратился к мальчугану, глазеющему на нас через штакетник.
—  Что, Айдар, на худом деле тебя застукали?
Мальчуган опять собрался зареветь.

— Не-е, Мухамматсапа-бабай, я только попробовать хотел, как у вас вишня поспела. — Ну и как, поспела?

У мальчугана рот растянулся до ушей. Лихо шмыгнув носом, он заговорил совсем по-свойски.

— Не поспела бы, я и пробовать бы не стал, ага! Я  ведь только спелую люблю, чтобы вку-усная... — А у вас что же, не вкусная разве? — Не-е, нашу сразу всю собирают, ага... А ваша вон какая, поспе-елая, и не собирает никто, правда? — Айдар подобрался к штакетнику впритык, сорвал одну вишенку и, показав нам, какая она спелая, положил ее тотчас в рот. — Почему тебя мать ругает? — встреваю я в разговор с Айдаром.

Но тот к беседе со мной не очень-то расположен — оглядел меня подозрительно, нахмурился.

— А ты кто, дяденька? — Я? Я сын, я из этого дома. — Зачем обманываешь?! Мухамматсапа-бабай с тетей Сладичкой вдвоем в этом доме живут! — Так, а кто же я тогда, по-твоему? — упорствую я. — Ты просто в гости приехал, а когда настоящий сын, он дома живет, ага! — подпрыгивает Айдар в победном упоении, гордясь, что так ловко изобличил меня. — Вот я — сын, потому что я живу дома. — Аи, молодец! — весь словно просветлел отец, которому на сердце легли слова мальчугана. — Ну и выдал ты гостю по первое число. Право слово, молодец! Прямо в точку попал. Недаром гово­рят, устами младенца глаголет истина.

Загорелый, с облупившейся кое-где кожицей, сам весь словно спелая вишенка, мальчуган легко освоился с нами. Не стесняясь, уплетал ягоду за ягодой. Едва ли ему было понятно, за что его по­хвалили, но ведь когда хвалят — всегда приятно. К тому же и виш­ня тут самая вкусная в мире. Так что Айдар зря время не терял: раз-раз, только косточки под ноги летели.
—  Я не залезаю в ваш сад, я в своем беру, которые в нашу сто­рону растут, а мама не знает, а сердится. А раз в нашу сторону растут, это же наша вишня получается, правда, Мухамматсапа-бабай?
—  Правда, сосед, истинная правда. — Отец погладил мальчуга­на по ежику темных, чуть выгоревших волос. И предложил, указы­вая на щель в штакетнике: — Ты, Айдар, отныне смело пролезай к нам в эту дыру в заборе и ешь на здоровье. А маме скажешь, что я тебе разрешил. Ну-ка, попробуй сейчас, пролезешь?..
Айдар не заставил себя долго упрашивать. В щели показалась его круглая голова. Но в этот момент снова послышался голос ма­тери:
—  Айдар, сколько тебе говорить...
Айдар поскучнел, но не решился ослушаться — вылез из дыры и без прежней радости, шмыгая носом, зашагал к дому. По всему было видно, что его от штакетника словно на аркане волокут: шагнет, замрет на месте — будто затылком вперед ведут — глаза­ми все в нашем вишеннике. Отец мой тоже словно мальчишка, улыбается Айдару, подмигивает ему заговорщицки. Пацан, удаля­ясь, озаряется ответной улыбкой. Мне же почему-то показывает язык и, словно испугавшись собственной дерзости, поскорей убе­гает вприпрыжку. Тоже мне удалец?!
Вечером, когда родители улеглись спать, я потихоньку выбрал­ся на улицу, долго ходил, бережно перебирая в памяти воспомина­ния детства. Противоречивые мысли, сшибаясь, сцеплялись, спле­тались в запутанный узел... И я никак не мог в них разобраться. Странно, в кои-то веки приехать к родителям на землю, где вырос, и ходить вот так со смятением в сердце и разбродом в голове. Не хотелось мне попадаться на глаза деревенскому люду. Я кружил окольными тропинками, вышел к ручью, постоял на пригорке за крайними домами. Ночь гасила последние светящиеся окна. Рас­творилась во тьме и веранда наших соседей, почтенного Гайнуллы и маленького хитреца Айдара... Вот и детство мое растворилось, давно прошло, как и все на свете. Как бывало не раз в прошлом, я забрался на сеновал, постарался заснуть и не мог, отовсюду под­ступала и давила тишина. Впрочем, у моей тишины могло бы най­тись и другое название. Вот застрекотал крохотный работяга — кузнечик, включил свой малюсенький отбойный молоточек, вдруг стало слышно, как внизу, вздыхая, перетирает жвачку корова, как ворохнулась на насесте спящая курица. Моя родная тишина... Она во мне и со мной навеки. Разобиженный, но такой родной голос отца, ласковый голос матери. Перед глазами проходит вся жизнь моих родителей, вырастивших семерых детей и на склоне лет ос­тавшихся одинокими в опустевшем доме. Я слушаю и не могу от­вернуться от властного зова этой тишины. Голосом мальчугана Айдара она говорит мне: «Какой ты сын, сын тот, кто живет в этом доме».
...С утра надо собираться в дорогу. Что поделаешь — там семья, работа. Все, что я тоже люблю. Как ноет сердце, в душе моей нет спокойствия. А вокруг тишина, которую хочется слушать вечно. Скрипит дверь в родительском доме. Звякает кольцо ще­колды на калитке.
Долго лежу я без сна. Душа не умещается на широченных, уст­ланных пахучим сеном полатях... Я не выдерживаю, спускаюсь во двор, прохожу к воротам и невольно вздрагиваю. У ворот стоит мама.
— Уже собираешься, сынок...

 

 
 

К списку произведений